Хлебный вкус детства

Нина Коржеманова из Оренбурга знает цену пшеничному зёрнышку.

Её детство пришлось на голодные военные годы. Потом, словно по иронии судьбы, вся жизнь была связана с производством хлеба.

Так уж вышло, что она при­нимала участие в пуске пяти новых хлебозаводов в Оренбург­ской области: в Соль-Илецке, Донгузе, Медногорске, Орске и Ясном.

Родилась Нина Коржеманова в Оренбурге в 1937 году. После войны выучилась в школе и в 1955 году уехала поступать в Московский институт пищевой промышленности. И поступи­ла. Получила специальность инженера-технолога. Снова вернулась в Оренбург. Так всю жизнь и живёт в родном городе. Работала в управлении пищевой промышленности.

Вспоминает, что даже в 1960-е в восточных районах области люди были вынуждены питаться размороженным хлебом. И как ждали жители тех отдалённых уголков открытия хлебозаво­дов, как радовались горячим, свежевыпеченным булкам! Но всё это было гораздо позже. Самые первые её воспоминания связаны с войной и её военным детством. Нина Ивановна даже написала небольшой сборник воспоминаний. Хотя сомне­валась, что её мемуары будут кому-то интересны.

– Особенно врезался в па ­мять голос Левитана: «После тяжёлых и ожесточённых боёв наши войска оставили город…» Дальше диктор приводил дан­ные о потерях людей и техники. Гнетущая тишина воцарялась в доме. Взрослые замолкали, дети переставали играть, – рассказы­вает Нина Ивановна.

Жили тесно. Город Чкалов принял тысячи эвакуированных людей, которых размещали вез­де, где только возможно. К их се­мье из пяти человек добавилось ещё пятеро.

Большой стол, накрытый клеёнкой, стал средоточием жизни.

– Под ним мы с подружкой играли в куклы. Отец у подруж­ки погиб, а мать часто дежурила в госпитале. За этим столом делали уроки, готовили еду, чинили одежду, за ним же ели. Одна-единственная керосино­вая лампа горела здесь же, на этом столе. Если кто-то, протя­гивая ногу, ударял нас в бок, то полагалось постучать по ней, и её убирали.

В 1943 – 1944 годах в городе свирепствовала малярия, кото­рую лечили в домашних услови­ях акрихином.

– Мне тоже довелось пере­болеть: температура под сорок, озноб, рвота. Но тяжелее всего приходилось от недоедания. Постоянное чувство голода вы­матывало. И об этом мы час то вспоминаем с ровесниками, с которыми, правда, уже общаем­ся теперь только по телефону. А через 5 – 10 лет очевидцев тех событий вообще не останется в живых, – рассуждает собесед­ница.

Сегодня Нина Ивановна поч­ти не выходит из дома. Помо­гают ей социальный работник, родня, что осталась, соседи и просто добрые люди. Волнует её, что по квартирам ходят ушлые люди и стараются обмануть и выманить у доверчивого поко­ления деньги, отложенные на чрезвычайные ситуации.

– Нас о мошенниках преду­преждают-предупреждают, а мы всё открываем и открываем им двери, – вздыхает Нина Иванов­на. – Ведь мы люди другого вре­мени, тогда всё было иначе. Мы последнее отдавали, а теперь лишь бы урвать. Бывает, что в торговых палатках нам подкла­дывают в пакеты испорченные овощи, на сдачу вместо рубля дают пятикопеечную монету. И всё ради наживы. Пройдут годы, эти люди тоже состарятся и останутся со своей памятью. Той, которую наживут.

Из воспоминаний Нины Коржемановой

Напророчила возвращение

За четыре дня до начала Ве­ликой Отечественной войны мне исполнилось 4 года. Была совсем малая, но запомнила, как мама и ещё какие-то женщины суетились в доме. Я вертелась у них под ногами. Мама меня молча отодвигала в сторону, ви­димо, чтобы не мешала. Стар­шему брату пришла повестка. Женщины что-то говорили, перебивая друг друга. Я не улав­ливала сути.

– А давайте у Ниночки спро­сим, – предложил кто-то из женщин.

Меня поставили на табурет­ку, обратили все взгляды в мою сторону.

– Скажи, Петя с фронта вернётся?

Я не понимала, о чём они, но утвердительно кивнула. Меня сняли с табурета, и в комнате снова началась суета. Брат вернулся с войны израненный, с отмороженными ногами. При встрече Петя подарил мне шо­коладку за доброе предсказание. Умер Пётр в 56 лет от инфар­кта.

Благодарная память

Лето 1944 года было дождли­вое. В лес у за рекой Сакмарой на поляне у нас была посажена картошка. Мама обрабатывала огород, стерегла посадку, собирала валежник на растопку.

Жили впроголодь. Собирали грибы, траву. А я каждое утро шла на огород искать паслён – спелый и не очень. Это была самая замечательная ягода, сладкая, жёлтого или тёмно- синего цвета, поспевала каждый день. Берегла каждый кустик и радовалась, если находила то, что пропустила вчера.

Будучи уже взрослой, при­ходилось ездить на полевые работы, в подшефный совхоз. Пропалывая сорняки, я не могла выдернуть ни одного кустика паслёна. Благодарная память не позволяла мне.

Конская каша

За рекой Сакмарой у нас был шалаш, и однажды к нему подъ­ехал объездчик на лошади. О чём говорили взрослые, я не знаю, но мужчина слез с коня и отсыпал матери в передник овёс из лошадиной торбы. Мать этот овёс долго толкла, веяла.

– Я ухожу, на столе в чашке каша. Ешь её, – сказала мать утром.

– А сколько можно? – несмело спросила я.

– Ешь сколько захочешь.

Сдёрнула полотенце, а там в алюминиевой чашке – целая гора каши.

– Я съем всё.

– Ну и отлично, – ответи­ла мать и погладила меня по голове.

Тогда в первый и единствен­ный раз за всю войну я наелась досыта.

Было вкусно

Мужчины на фронте, в до­мах – старики да женщины с детьми. Летом полевые рабо­ты, а зимой женщин посыла­ли ворошить зерно в насквозь продуваемом складе. На выходе работницы обязаны были вы­вёртывать карманы и вытря­хивать перевёрнутые валенки. За горсть зерна судили. А дома женщин ждали голодные дети. К концу смены женщины, рискуя свободой, залезали в зерно босые или в шерстяных носках. Зёр­нышки прилипали к ногам или носкам. Дома мать разувалась и долго гладила исколотые ноги. Потом растапливала печку, мы выбирали из носков застрявшие зёрнышки и из них варили кашу. Мать строго наказывала ничего никому не рассказывать.

– Мамка вчера кашу варила? – спрашивали на улице малолет­него брата.

– Нет, не варила, – отвечал мальчишка.

– А вкусная была?

– Вкусная!

Ужас пробежал по спине

Во время войны меня, шести­летнюю девочку, посылали за хлебом. Пряча подальше хлебные карточки, я вставала в длинную очередь. Часами в очереди стоя­ли старики, инвалиды и дети. Однажды, возвращаясь домой, я прижимала к себе драгоценную ношу: хлеб на всю семью, хлебные карточки и довесок, размером со спичечную коробку. Этот довесок не давал мне покоя. Ре­шившись, взяла в одну руку хлеб и хлебные карточки, а в другую – довесок хлеба. Поднесла кусо­чек ко рту и забыла обо всём на свете. Счастья хватило на несколько шагов. Очнулась от блаженства – ужас холодком пробежал по спине. Карточки. Где карточки? Их не было. Я бе­гала, искала, плакала. Видимо, выронила, когда перекладывала хлеб в другую руку, и ветер унёс их. А может, кто-то успел по­добрать. Карточки выдавались на весь месяц, а он только начи­нался. Я понимала всю тяжесть потери.

Дети, кусайте!

В конце войны меня отдали в детский сад. Для детей почёт­ным делом было пойти с воспи­тательницей в ближайший ма­газин за хлебом. Брали только рослых и надёжных. Каждому на вытянутые ручонки клали 2 – 3 буханки. Не дай бог, кто-нибудь откусит от булки. Таких больше не брали в помощники. 9 мая мы, как обычно, пришли в магазин. И в это время что-то передали по радио. Воспитательница и продавщица притихли, а потом

 вдруг заплакали, обнялись. Мы таращили глаза, не понимая, что происходит. Вытирая глаза от слёз, воспитательница дала команду: «Дети, кусайте хлеб! Сегодня можно! Победа!»

Встреча с Победой

Весной 1945 года мы все уже знали, что победа не за горами. Но больше я запомнила не май­ский день, а один из июньских. В этот день в Оренбурге ждали эшелон с бойцами с фронта. К встрече готовились все, даже те, кто по лучил похоронки. Женщины чинили и гладили старенькие платья, вытаски­вали пролежавшие всю войну без надобности бусы, брошки, серьги. Детей накануне отпра­вили в поле за цветами. Я не знаю, кого встречали мы. Дядя погиб в битве за Москву, брат погиб чуть позже, другой брат лежал в госпитале, сестра уже вернулась после демобилизации. Больше на фронте у нас родных не было.

На вокзале была туча на ­роду. Я сжимала мамину руку и охапку цветущего разнотравья. Подошёл состав. Крики, смех, слёзы, причитания. Всё смеша­лось: костыли, женские косын­ки, белые марлевые повязки и армейские пилотки. Ошелом­лённая небывалым зрелищем, я стояла, прижимая к себе букет. Толпа быстро начала таять.

– Ну чего же ты? Отдай цветы-то! – сказал мне кто-то.

– Кому? – выдохнула я.

– Любому солдату.

Я огляделась и пошла. Сол­дат поставил на землю фа­нерный чемодан и одёрнул гим­настёрку. Его не встречали. Я протянула ему свой незамысло­ватый букет: «С Победой вас!» Он взял цветы, погладил меня по голове тяжёлой, жёсткой ладонью: «Спасибо, детка». И заморгал часто-часто, запроки­нул вверх голову, чтобы никто не видел его мужских слёз. Это и была моя встреча с Победой.

Какого цвета хлеб?

В железнодорожную школу № 3 меня определили в 1945 году, после окончания войны. Мне было уже 8 лет. Филиал начальной школы находился в приспособленном помещении на пересечении улиц Терешковой и 1 Мая. В первом классе были дети 8 – 10 лет. Учились в 2 – 3 смены. На большой перемене учи­тельница Н. М. Касаткина велела всем положить на край пар­ты по листочку чистой бумаги. Дальше звучала команда: «Всем руки за спину». После этого каждому клали на бумагу кусочек хлеба, смоченного водой и посыпанного сахаром. Кто-то съедал лакомство мгновенно, а кто-то прятал в сумку для младших братьев и сестёр. Этот хлеб оплачивало руководство же­лезнодорожного транспорта. Со своими одноклассниками мы часто потом вспоминали тот хлеб. Кто запомнил его серым, кто-то чёрным, а мне кажет­ся, что хлеб был белым и очень вкусным.