В небольшой квартире блокадницы Зои Николаевой в центре Оренбурга на маленькой уютной кухне мы пьём чай и листаем семейный альбом.
Семейная сага
С пожелтевших старинных фотографий сквозь десятилетия смотрят на нас красивые, открытые лица.
— Это мои мать с отцом — Марфа Григорьевна и Николай Александрович. Мать вышла за отца, когда ей только исполнилось 17. У неё было всего два класса образования, зато обладала цепким умом и физической выносливостью. Была очень красивой и лёгкой по характеру. Отец окончил четыре класса. Оба родом из Рязанской области. И я родилась там же, в Спасске-Рязанском, в 1935 году. Родители в том же году в поисках лучшей жизни отправились в Ленинград, а меня оставили с бабушкой по материнской линии. В Северной столице отец устроился шоферить на фабрику «Красное знамя», мать пошла туда же кладовщицей. Вскоре им дали комнату на проспекте Морском. Сейчас это самый центр Санкт-Петербурга. Родители забрали меня в город. В 1937 году родился брат Виктор, в 1940-м появился на свет Володя. До войны в город на Неве перебралась и родная сестра матери тётя Маня с семьёй, а ещё два её брата и родная племянница, — голос Николаевой становится тише, грубее. — Простите, я всегда говорю тяжело, это последствия перенесённых пневмонии и туберкулёза.
Минутная пауза — и женщина продолжила рассказ.
— Жили дружно, помогали друг другу, общались. В начале войны мне было всего шесть с половиной лет. Всех мужчин на второй день забрали на фронт. Помню суету, слёзы, молитву «Живые помощи» на клочке бумаги. Во время блокады нашей семье повезло несколько раз, поэтому почти все мы выжили. Мать с тремя детьми и её сестра Маня тоже с тремя детьми объединились. Мы переехали к ним в плохенький деревянный двухэтажный дом на окраине Ленинграда. В восьмиметровой комнате жили восемь человек. Выручала зимой круглая металлическая печка, имелся у нас и запас дров. Это и было главное везение. Блокада началась 8 сентября 1941 года. К октябрю-ноябрю люди стали умирать от голода, потом от холода и болезней. Из окна нашей комнаты на втором этаже был хорошо виден ламповый завод, а рядом вырыта траншея. Каждый день к этому месту подъезжали грузовики, кузовы которых загружены трупами. Людей складывали в эти траншеи и просто заваливали землёй. Страшная картина до сих пор стоит перед глазами.
Ленинградцы, в том числе и моя мать, круглыми сутками рыли противотанковые рвы. Тётя Маня присматривала за детьми. Мать единственная в нашей семье оказалась самой жизнестойкой. От истощения мы лежали и не могли даже шевелиться, мама же находила в себе силы, чтобы ходить за хлебными пайками: 125 граммов хлеба на каждого. В городе стали промышлять бандиты, которые отбирали талоны и хлеб. Но её как-то Бог миловал. С Малой Фонтанки она носила в бидоне воду, топила печь. И в нашем доме таким образом тлел огонёк жизни. Она тянула нас из последних сил. Сложно понять то время, тот быт из сегодняшнего тёплого и сытного пространства. За окном зима, минус 20 градусов. В комнате немногим выше нуля. Электричество отключено, в городе не работала канализация. Отходы выливали прямо из окон. Люди подолгу не мылись. В декабре 1941 года с продовольствием стало особенно плохо и перед самым Новым годом три дня ленинградцам не выдавали ни крошки хлеба. Это были самые тяжёлые дни блокады. 1 января 1942 года выдали муку. Мать сделала жидкое тесто и мы макали в него пальчики, облизывали, таким образом давая питание организму. Самый маленький из братьев, Володя, пальчики рассосал до косточек. Его единственного мать не смогла сберечь. Зимой 1942 года он умер.
Спасение
Племянница Маруся работала при военном штабе и несколько раз за блокаду ей удалось навестить родных. Её приходы были праздниками, потому что она приносила чемоданчики с едой. Обеспечение военных продовольствием было лучше гражданских, и сослуживцы отдавали Марусе свои пайки для детей.
— Эти порции хлеба, сахара стали очередным счастливым звеном в нашем спасении, — улыбается Зоя Николаевна.
Однажды Маруся едва не попала в руки преступников, промышлявших в городе каннибализмом. С тех пор больше не ходила в одиночку по Ленинграду. Позже она служила в контрразведывательной организации Смерш и никогда ничего не рассказывала о службе.
Весной 1942 года муж тёти Мани, работавший водителем на полуторке, получил разрешение вывезти семью из города. Ему в помощь дали солдат, чтобы те вынесли всех на руках в машину, ведь все члены семьи сами уже не передвигались. Один из военных, впервые попав в тот день в блокадный Ленинград, спросил, почему люди жалуются на отсутствие дров, мол, вон сколько их на улицах.
— Мать тогда ему пояснила, что это окоченевшие человеческие тела, — вздыхает Зоя Николаевна. — Взрослый мужчина переменился в лице и больше не задавал вопросов. Я не знаю имён тех солдат, наших спасителей, но их лица до сих пор в памяти. Сейчас, в дни 80-летия снятия блокады Ленинграда, запланирована моя встреча с участниками СВО и я запаслась шоколадом, чтобы раздать его в память о героях той войны, — из глаз блокадницы потекли слёзы. — Всю жизнь мне хотелось как-то отблагодарить тех людей.
Тогда ночью мы пересекли Ладожское озеро. Машина, ехавшая впереди, ушла под лёд. А нам опять повезло. Так мы вернулись в Спасск-Рязанский. Бабушка стала нас выхаживать и потихоньку откармливать. Я с туберкулёзом угодила в больницу. Сначала меня положили в изолятор, где я пробыла два месяца. Дети приходили, чтобы посмотреть на меня через стекло, как на диковину — побритую наголо, с огрубевшей кожей и опухшим телом. Вдобавок ко всему глаза заплыли гноем. Через полгода я всё же пришла в себя. Более того, туберкулёз полностью излечился. Врачи лишь пожимали плечами, но факт оставался фактом.
Зоя пошла в школу, после войны поступила в Ленинградский педагогический институт. В Оренбург приехала по распределению. Думала, ненадолго, а оказалось, навсегда.
Наши дни
— Больше всего на свете я люблю мягкие булочки. Хоть и здоровье давно не позволяет, а я всё равно их ем, — тихонько, почти шёпотом, говорит Зоя Николаевна.
Тут же собирает в ладонь со стола крошечки хлеба и отправляет их в рот. Привычка, которую не поборешь. Человек, переживший голод, знает настоящую цену этим хлебным крошкам.
Со дня на день Зое Николаевой исполнится 89 лет. В свои годы старается держать спину прямо и всякий раз улыбается какой-то удивительной, не свойственной столь почтенному возрасту лучезарной улыбкой. Всю жизнь проработала учителем французского языка в учебных заведениях Оренбурга.
Овдовела в 35 лет, думала, не оправится от потери. И лишь осознание того, что, кроме неё, никто не поднимет на ноги маленьких сына и дочь, быстро привело в чувство. Взяла себя в руки, но замуж больше не выходила.
— Нечестно говорить, что я добилась всего сама, после гибели мужа помогала свекровь. Я зарабатывала деньги, квартиру, а на ней были внуки, хозяйство. Можно сказать, она была моим ангелом– хранителем, — делает вывод Зоя Николаевна.
Смело и уверенно говорит, что счастлива. Сегодня рядом с ней любящие дети, внуки, правнуки и на столе всегда свежий, душистый хлеб.
Факт
В Оренбургской области проживают 30 человек, награждённых знаком «Жителю блокадного Ленинграда».
Фото Евгения Булгакова
