Два года я расширял горизонты, смотрел на закаты и рассветы в самых разных частях нашей необъятной страны и пытался запечатлеть это камерой, лежавшей в походном рюкзаке.
Иногда вокзалы и аэропорты казались мне родным, очень недешёвым домом. Вот пример одной из командировок. Вылет из Москвы в Кемерово, там два дня работы, затем вертушкой в Новосибирск, а уже оттуда — Владивосток.
Это был поистине рекордный прыжок. Ворочаясь в гостинице «Владика», ощутив на себе все прелести джетлага в 6 часов с Москвой (абсолютная невозможность уснуть), вспоминая змеистые реки и густые леса Сибири, что мелькали за круглым экраном иллюминатора, я всерьёз ощутил величие и масштабы нашей страны. Да, это звучит банально, но когда ты 8 часов летишь на самолёте и наблюдаешь меняющиеся ландшафты, которые не заканчиваются, поневоле чувствуешь, как внутри просыпается нечто имперское. Это шутка, в которой есть доля правды. Но одновременно ты ощущаешь себя ничтожным микроорганизмом. Тонешь.
Мне выпала большая удача оценить самобытность наиболее значимых мест Родины. Тут вам и деревянное зодчество Томска, суровая красота Челябинска, мощнейшая по намоленности Софиевская церковь Великого Новгорода. Самый масштабный крестный ход в Екатеринбурге от Храма на Крови до леса в Гатинской яме. Нижненовгородская «Стрелка» на слиянии Волги и Оки и гордые горы Архыза, укутанные седым туманом. Владивосток, в лицо которому дышит океан, с военными кораблями на страже. И тут же тёплый бриз Севастополя с поистине божественными нотками Нового Херсонеса. Это музыка. Симфония, которая вдохновляет.
Очень часто города меня испытывали. Приезжаю в Нижний Новгород осенью, а там снежный циклон, поваленные деревья, вода в домах и снега по щиколотку. Ветер с Волги сечёт лицо иглами непонятной мороси. Ноябрьский гололёд с дождём Питера тоже оставил неизгладимый след. Но иногда чем хуже погода, тем лучше картинка.
Попутчики тоже временами оставляли желать… Ехал как-то в Ростов с молодой парой, у которой была с собой чихуахуа. Туалетом ей служила простыня под нижней полкой, а каждое моё движение она сопровождала громким лаем. Двое суток. От поезда, помнится, я не уходил, а убегал, чувствуя спиной извиняющиеся взгляды хозяев.
Но знаете, какое приятное чувство охватывает, когда город перед тобой наконец-то раскрывается ярким солнечным днём. Происходит это не сразу. Как с людьми.
Однако знаешь, читатель, нигде, подчёркиваю, НИГДЕ, я не видел такого неба, как в Оренбурге. Или в Орене, как я запросто привык его называть. В нём глубина, феерическая подсветка изнутри уникальных кучевых облаков. Недостижимая синева и закаты, когда «степь красна, как чернила Фауста». Не Нижний — столица заходящего солнца, это миф. Поэтому я рад снова в него смотреть. Это тоже Родина. Малая.
Контрапункты вокзалов, десятки чужих городов,
Я, бывало, не знал, что за место мне станет ночлегом,
И, толкаясь средь массы, почти не оставил следов,
Хлеб Москвы доедая, наполнен уже здешним небом.
Измеряя года жаркой медью осенних костров,
Сохраняя себя, покрываясь бронёй понемногу,
Я в тени находился твоих золочёных крестов,
Но креста простота мне родней у родного порога.
Я летел и стучал на колёсах, где был, где не был,
Рельсы, крылья, опять проводница, что ж, «снова-здорова».
Я бежал, задыхаясь, но я, слава Богу, не плыл,
По теченью не плыл и вообще мне не нравится слово.
И, не зная, какой будет эта степная заря,
Я жалею, отмечен печатью служебного долга,
Что не делал того, что не должен, и, кажется, зря,
Рвёт душа изнутри, если рот ей заклеить надолго.
